Остров уединения: «Вестник» отправился в Банный – поселок, отрезанный от цивилизации. ФОТОРЕПОРТАЖ
Под шум лодочного мотора начинается наш путь. Лодка мчит по волнам вдаль от города в поселок Банный. От этой поездки я жду солидную порцию «российской хтони» – покосившихся домов, печально-неприветливых аборигенов и атмосферы общего уныния. А о чем еще я мог думать, отправляясь на остров в глуши, где живет пара десятков человек? Реальность оказалась куда интереснее моих домыслов. О жизни межселенной территории, отрезанной от большой земли на острове Банном, читайте в репортаже «Вестника».
«Острог Банный».
Полчаса на моторной лодке, и мы с фотографом причаливаем к берегу. Вез нас Максим Боярский – местный староста (по полномочиям и обязанностям это что-то среднее между старшим по дому и председателем садового товарищества). Поселок встречает подобием деревянной арки с надписью: «Острог Банный».
– Народное творчество, – улыбаясь, отвечает на наш немой вопрос староста.
С юмором народ подошел к прошлому Банного. В тридцатые годы поселок стал своеобразной тюрьмой для переселенцев. Здесь до сих пор стоят дома, построенные репрессированными.
– Как бы не по своей воле сюда прибыли. Раньше тут был большой кедровый бор. Люди приехали сюда, копали землянки, рубили срубы, строили дома. Сейчас дома тридцатых годов еще остались, – говорит Максим Боярский, пока идем от берега к домам.
К одному из таких зданий мы и направлялись. Там нас ждала Татьяна Кузьмовна – человек, из-за которого мы и приехали в Банный.
Клуб, таксофон и скотник.
Со старостой неспешно идем по Центральной (и единственной) улице Банного. Не сказать, что жизнь тут бьет ключом, но и запустения не наблюдается. Приятную тишину нарушает звук работающей болгарки, стайка детей лет 10-13 куда-то бежит, из нескольких труб валит дым: то ли баню топят, то ли печь.
– Летом здесь живут где-то 60 человек. Точно не скажу, не считаем. Из города приезжают как на дачу, – говорит Максим Боярский.
Дома с почти вековой историей сейчас стоят вперемешку с новостроем. Но даже из этой пестрой картины выбивается одна деревянная одноэтажка, похожая на аварийный дом, готовящийся к сносу. Это местный клуб. Точнее, здание, в котором он был. Коренная двадцатка постоянных жителей Банного уже в том возрасте, когда не до дискотек и застолий. Приезжим это не нужно в принципе.
– Едут-то за уединением и тишиной, – поясняет староста.
Но одну функцию бывший клуб сохранил. К нему прикреплен настоящий таксофон – с трубкой, циферблатом. Вот уж не ожидали мы тут увидеть такую диковину.
– А он работает? – спрашиваю я.
– Должен работать. Но звонить надо по специальным карточкам, а их ни у кого нет. Тут мобильная связь ловит. Не везде, но позвонить можно, – говорит староста.
К нам приближается мужчина с колоритным деревенским лицом. Явно не из пришлых, а местный. «С ним точно надо поговорить, сейчас столько всего мне расскажет», – думаю я, подхожу и пытаюсь завести беседу. Именно пытаюсь...
Информацией делится по крупицам, как идейный партизан. Зовут Сергей Караблин. Живет в Банном с 1986 года.
– Работал скотником в совхозе. Кормил скотину, корм привозил, сено, чистил все. Сейчас на пенсии, – сказал нам немногословный бывший совхозовец.
– Почему здесь живете до сих пор? – спросил я в надежде вытянуть какую-то сокровенную мысль.
– Не знаю, – ответил житель Банного и, смущенно улыбнувшись, пошел по своим делам.
И действительно, что я пристал с расспросами? Какой секрет раскрыть хотел? Некоторые люди просто так живут. Потому что...
Татьяна Кузьмовна.
Мы подходим к месту назначения, где нас встречает Татьяна Кузьмовна Тереньтева. В это время стены ее дома, 1936 года постройки, обшивают вагонкой несколько крепких мужичков. 91-летняя женщина встречает нас на лавочке у забора. Я, конечно, мастер на комплименты, но тут ни капли не слукавлю: выглядит она гораздо моложе своих лет.
– Говорить-то будем? Спрашивайте, отвечу, – бодрым голосом приглашает на беседу женщина.
Разговор получается душевный. Татьяна Кузьмовна рассказывает, что сама родом из Белорусской ССР. В Банный попала по комсомольской путевке 25 мая 1955 года. Столько лет прошло, а дата до сих пор в памяти!
– Здесь поселок полностью без домов был. Полностью. Деревьев не было, три березы на деревне стояли и два куста черемухи. Колхоз был хороший. Сначала 180 коров было. А потом почти 400 стало. Дояркой я начала работать в 21 год, с первого дня, как сюда приехала. Все руками доили. Молоко вывозили на завод. Его принимали и на сливки перегоняли, а сливки отправляли уже в Сургут, – вспоминает былые годы Татьяна Кузьмовна.
«Не только выглядит моложе своих лет, но и трезво мыслит», – приятно удивляюсь я про себя и продолжаю впитывать информацию. Колхоз был не миллионер, но крепкий середняк. Помимо скотоводства, в Банном в разгар советской власти колосились огороды, поля засеивали картофелем и прочими непритязательными культурами. Все резко изменилось с начала 90-х прошлого века.
– Союз развалился, и у нас развалилось все. За одну ночь лошадей и коров всех увезли в Сургут. Все, у кого семьи были, все уехали. У меня четыре дочери. Они все уехали. Но не бросают, приезжают каждый выходной, – тепло говорит многодетная мать.
Пока я погружаюсь в историю, Банный живет свою современную жизнь. Кто-то на тракторе тянет моторную лодку, все та же стайка детворы, смеясь, бежит уже в другую сторону, мужички лихо орудуют инструментом, обшивая стены почти векового дома нашей собеседницы. Представляю, как в 30-е годы голодные и больные переселенцы приплыли в непроходимую глушь и налаживали быт в экстремальных условиях.
– Много ссыльных было. Были молдаване, калмыков много было. Украинцы были. Вот два года тому назад, два года подряд с Калмыкии приезжали парни, я их на могилки водила, показывала, – говорит бывшая доярка.
Мы берем с Татьяны Кузьмовны обещание сводить нас на кладбище и показать могилы репрессированных строителей Банного. Она соглашается, но с обязательным условием: зайти в дом и попить чаю.
Дом-музей.
Татьяне Кузьмовне дойти до дома помогает дочь Светлана Владимировна Бернгард. Летом она гостит у мамы почти каждые выходные.
– Мама пирожков напекла! Сама тесто ставила, проходите, сейчас чаю нальем, – приглашает в дом Светлана Владимировна.
Такие дома я видел только в фильмах (не было у меня деревенского детства). Низенькие потолки, кочерга в углу, которой явно пользуются. На кухне стоит настоящая дровяная печь со множеством чугунных заслонок. Помимо кухни еще две комнаты. Даже скорее... комнатки. Некоторые современные квартиры-студии по площади больше этого дома. А для первых переселенцев такой домик казался царскими хоромами.
– Сама удивляюсь, как мы тут раньше по 16 человек собирались на праздниках, – с улыбкой говорит дочь Татьяны Кузьмовны.
На кухне пахнет уютом. За чашкой чая с пирожками заводится беседа.
О людях и дружбе.
Родившаяся в Банном Светлана Владимировна рассказывает о своем детстве, когда на островном поселке еще работала школа.
– Четыре класса здесь окончила. Школа у нас была хорошая, большая. Потом ее закрыли. На учебу нас возили в интернат в Сургуте. Каждые выходные нас или привозили домой обратно, или мы пешочком топали, – рассказала Светлана Владимировна.
– Как пешком? Это же около 20 км, – спрашиваю я, не сдерживая удивления.
– Зимой по льду. Никто не обмораживался, не было у нас каких-то курьезов таких, чтоб кто-то терялся или что-то. Дети такие дружные были, – спокойно ответила женщина.
– А сейчас как здесь? Недружно люди живут? – спрашиваю я.
– В мамины времена, конечно, дружней было. Сейчас каждый живет в своей коробушке, скажем так. Каждый живет своим двором. Такой дружбы здесь, чтобы между соседями, нету, – поделилась Светлана Васильевна.
Татьяна Кузьмовна перебирает черно-белые фотографии. На пожелтевших кадрах свидетельства той самой дружной атмосферы. Эффектная и молодая доярка в окружении родственников и друзей. Все радостные, живые.
– Сейчас их нет уже никого... А это мы ездили на лошади в Сургут в сельмаг, вот лошадь стоит, – говорит Татьяна Кузьмовна, показывая на очередное фото. – Ездили в совхоз. Бутылку купили на дорогу, чтобы веселее было, – вспоминает жительница Банного.
Вежливо напоминаю про обещание показать нам местное кладбище.
Из острога на погост.
По меркам даже небольшого города до кладбища тут рукой подать. Но возраст дает о себе знать, и для Татьяны Кузьмовны староста поселка снаряжает УАЗик с одним пассажирским креслом. Мы идем пешком.
– А вы себя тут брошенными не ощущаете, – задаю вопрос Максиму Боярскому.
– Люди стараются сами что-то делать. То есть не ждать, когда кто-то придет и что-то сделает. От администрации есть, конечно, помощь, само собой. В последнее время прогресс присутствует. Даже нежели 10 лет назад возьмем. С тех пор хотя бы освещение появилось, место сбора ТБО, вода питьевая. Шесть лет как обустраивают зимник, можно зимой прямо к дому проехать, – поделился успехами староста.
Примерно с конца октября до начала декабря Банный оказывается буквально отрезанным от цивилизации: на лодке уже не проплыть, зимника еще нет.
– А как же люди в это время обходятся? – в очередной раз удивляюсь я.
– Люди уже привыкли. Магазинов у нас нет. Был, но не выгодно сюда продукты доставлять, закрылся. В городе закупаемся. В период межсезонья все стараются запас держать. Люди дрова заготавливают на отопление. Если со здоровьем проблемы, на крайний случай есть санавиация, – говорит Максим Боярский.
По пути на кладбище мы проходим мимо следов былой истории поселка. Развалины местной школы. Заборы, огораживающие поросшие травой пустыри – бывшие совхозные поля. Кладбище встречает нас гранитным мемориалом с образами Божией Матери и младенца Иисуса.
– В том году поставили. Зимой по зимнику доставили материалы, а летом установили, – говорит староста.
Татьяна Кузьмовна уже ждет нас. Ждали и комары, которые очевидно изголодались по городской крови. Мы не успевали отмахиваться. Местные гнус будто не замечали.
– Это сколько умирали в те годы репрессированные! Они приехали все больные, это ужас. Тут друг на друге хоронили, – говорит Татьяна Кузьмовна, проходя вдоль могил.
На гранитных плитах и крестах переселенцев почти нет фотографий. Далеко не на всех есть имена – это как раз те, кто умер в первые годы освоения Банного. Приятно удивляет состояние кладбища: могилы ухожены, мусора нет.
– Вот могилка, к которой из Калмыкии приезжали. Я за ней раньше сама ухаживала. Два года уже как не получается, здоровье не то, – говорит Татьяна Кузьмовна, опираясь на солидных размеров трость.
Видно, что устала женщина. Замотали ее приезжие журналисты. Помолчав минуту, мы посадили нашу новую знакомую в УАЗик, а сами побрели к берегу. Я шел в своих мыслях, обдумывая увиденное и услышанное. Уже почти у лодки нас догнали дети и попросили их сфотографировать. Сказал бы я, что это будущее поколение Банного, но они – городские, приехали отдохнуть на выходные.
Вместо умной мысли.
Я отплывал от берега со смешанными чувствами. Вроде «русской хтони» тут не нашел, а с другой стороны процветающего поселка на застал. Коренное население тут будет убывать по естественным причинам, но место пусто не будет – умереть не дадут городские, ищущие уединения. Сколько по нашей необъятной стране деревень, которые вымерли в угаре лихих 90-х или опустели в сытые нулевые. Банный прошел проверку временем. Конечно, не вернуть уже дружные времена молодости Татьяны Кузьмовны, но поселок перестроился. Эволюционировал из ссыльного острога и сельхозцентра фактически в дачный кооператив. Плохо это? Хорошо? Не знаю. Это просто жизнь.
Справка:
Согласно хронике, начало поселку в 1912 году положил казак Михаил Силин. Первой полноценной постройкой стала большая баня, в которой молодая семья жила, пока строился большой дом. Так за местом закрепилось название «Банное».
Кстати:
В Банном нет полноценной администрации, так как поселок имеет статус межселенной территории, которая относится к Сургутскому району.
Факт:
От 300 до 400 репрессированных по приблизительным подсчетам отправили в Банный.